Есть запахи, до которых надо дорасти. В двадцать лет вы их не выносите. В тридцать морщитесь и говорите «ну, это для бабушек». В сорок пять однажды вдыхаете и понимаете, что искали именно это всю жизнь, просто не знали, как оно пахнет.
С травами та же история. С камнями. С чаем без сахара. С тишиной. С определённым тембром голоса в телефонной трубке. С вечером, проведённым в одиночку. Со многими вещами, которые в юности казались скучными, тяжёлыми, «не моими». А потом вдруг – твоими. Очень твоими. И, между прочим, никаких других уже и не надо.
Это, как ни странно, не вкусовщина и не возрастная сентиментальность. Это вполне конкретная физика. Восприятие настоящих, плотных, сложных вещей – запахов, камней, людей, требует от вас определённого внутреннего масштаба. А этот масштаб сначала надо нажить.
Возьмём, например, полынь. Редко кто в детстве уже её любит. В юности проходят мимо, морщась. И только однажды, лет в сорок-сорок пять, тот самый возраст взросления души, идя по полю в августе, вы вдруг встанете как вкопанная. И стояли так долго, потому что внутри что-то узнало этот запах. Не «понравилось». Узнало. Полынь горькая. Полынь – запах потерь, прощаний, последнего тепла перед холодом, женщин на похоронах или в расставаниях, августовских вечеров после слишком долгого лета. Этот запах для тех, у кого внутри есть, чем его встретить. У двадцатилетней внутри ещё нет такой комнаты, в которую полынь может зайти. Там просторно, светло и почти пусто – что ей там делать? Она и не заходит.
И вы дорастаете до неё. Хотите вы того или нет. У всех своя полынь, и она терпеливо стоит у порога, пока вы прожигаете молодость запахом ванили.
Ваниль, кстати, тоже не приговор. Просто это запах того периода, когда у вас ещё ничего по-настоящему не болело, и поэтому хотелось сладкого, тёплого, обнимающего. Это нормально. Юность так и должна пахнуть. Ваниль, корица, духи с фруктовыми верхними нотами, дешёвый розовый блеск для губ. Это запах тела, которое ещё не знает, что такое утрата, и поэтому щедро тратит себя на красивые мелочи. Не надо это обесценивать. Просто это другое тело. И запахи у него – другие.
Меняется всё, когда внутри начинают появляться первые шрамы. Не катастрофы, нет. Маленькие незаживающие зазоры. Где-то кто-то ушёл и не вернулся. Где-то вы сами ушли и поняли, что обратно нельзя. Где-то умер близкий, или умерла дружба, или умерла какая-то ваша версия себя, которую вы любили больше всех остальных. И вот в эти зазоры начинает что-то заходить. И, что характерно, ваниль перестаёт работать. Она звучит как-то не так. Слишком сладко. Слишком плоско. Слишком одно измерение.
И тогда вы начинаете тянуться к сложному. К горькому. К пряному. К тёмному. К тому, что в двадцать лет показалось бы вам угрюмым и старушечьим. К пачули. К ладану. К полыни. К чему-то с дымом, с горечью, с тёмной смолой. К амбре. К кофе без сахара. К чёрному чаю с тонкой бергамотной нотой. Это не каприз. Это ваши внутренние шрамы наконец-то нашли свой ароматический язык. Сложные запахи нужны там, где внутри уже есть сложность. Простые запахи в сложном теле звучат как фальшивая нота.
С камнями ровно та же физика, только медленнее.
В двадцать лет вам идёт розовый кварц. Аметист, может быть. Что-нибудь полупрозрачное, с лёгким сиянием, с обещанием любви и счастья. И это правильный камень для двадцати. У него и задача такая – поддержать молодое тело, которое впервые в жизни начало серьёзно влюбляться и серьёзно расстраиваться. Розовый кварц – нянька, обнималка, утешитель.
А потом приходит момент, когда вы держите в руке розовый кварц и понимаете, что он ничего не даёт. Молчит. Не работает. Не потому, что «энергия села». А потому что вы выросли. Вам нужно что-то поплотнее. Что-то, что не утешает, а держит. И тогда вы тянетесь к обсидиану. К чёрному турмалину. К гематиту. К чему-то тяжёлому, чёрному, основательному. К камням, которые в юности казались мрачными. Это не мрачность. Это плотность. И вам теперь нужна плотность, потому что у вас внутри появилось что плотностью укреплять.
Дальше ещё интереснее. Лет ещё через десять вас может потянуть на лабрадорит. На обсидиановое стекло с отблеском. На дымчатый кварц. На раухтопаз. Или флюорит. На камни, в которых есть глубина и одновременно прозрачность – то, чего невозможно почувствовать, пока внутри ты только прозрачная или только глубокая. Нужно и то, и другое. И с возрастом, через шрамы, через потери, через тихие комнаты, в которых вы провели наедине с собой больше времени, чем планировали, это «и то, и другое» в вас постепенно складывается.
А потом, лет в пятьдесят, иногда раньше, иногда позже, наступает странный момент. Вы вдруг можете носить любой камень. Хоть розовый кварц, хоть аметист, хоть обсидиан, хоть простой кусок гранита, поднятый на берегу моря. И всё это работает. Потому что вы наконец-то стали достаточно объёмными внутри, чтобы вместить любую частоту. Камни в этот момент перестают быть «вашими» – они становятся вашими собеседниками. Не лекарством, не оберегом, не модным аксессуаром. Собеседниками. И с каждым из них у вас разговор разный.
Травы – отдельная история.
Травы, в отличие от камней, ещё и проникают внутрь – через чай, через дым, через настойку, через варенье. И тут разница между «не доросла» и «доросла» – буквально вопрос усвоения. Зверобой в двадцать лет вам ничего не сделает. Кроме лёгкой горечи во рту и раздражения на «надо, потому что». Зверобой в сорок пять, после года, в котором умерло-ушло-сломалось, начнёт делать с вами очень специфические вещи. Чабрец, который раньше казался просто пряностью для мяса, начнёт пахнуть так, что хочется сесть на пол и тихо посидеть с собой. Шалфей, при котором вы раньше пожимали плечами, начнёт ощущаться как кто-то взрослый, тёплый, спокойно держащий тебя.
Это, между прочим, очень древнее знание. Старые травницы никогда не давали тяжёлые сборы тем, кто пришёл просто «попить вкусный чаёк». Они смотрели на человека и видели, какого размера у него внутренняя комната. Большой травы маленькой комнате не дают. Не потому, что плохо, а потому что не вместится. Будет хуже, чем было.
То, до чего вы доросли, – оно вас ждало. Полынь стояла в августовских полях, пока вы тратили жизнь на ваниль. Ладан тлел в храмах, в которые вы заходили мимоходом. Обсидиан лежал на витрине лавки, мимо которой вы проходили двадцать лет, и всякий раз он был «не ваш». Зверобой цвёл и осыпался, цвёл и осыпался – без вас. Всё это было готово к вам задолго до того, как вы были готовы к нему. Ничто не пропало. Ничто не убежало. Просто настоящие вещи умеют ждать. У них с временем – другие отношения.
Так что если вы сейчас замечаете, что вас тянет на сложное, на горькое, на тёмное, на густое – не пугайтесь. Это не «мрачнею с возрастом». Это просто настоящая ваша «полынь» наконец нашла дверь в вашу выросшую внутреннюю комнату. Открывайте.
А если ещё не тянет – не насилуйте себя. Позволяйте себе ваниль, розовый кварц и сладкий чай. Радуйтесь. Внутри ещё много пустого, светлого пространства, и это, на самом деле, тоже прекрасный возраст. Полынь подождёт.
Она точно ждать умеет. У неё, в отличие от вас, времени – целая вечность.
- Подпись автора
Образование не лечит от глупости, оно её вооружает (Николас Гомес Давила)
